глава 1 глава 2 глава 3 глава 4 глава 5 глава 6 глава 7

книга 6. глава 6.

Глава VI. ГЕРМАНСКИЕ ИЛЛЮМИНАТЫ
Германия — страна метафизического мистицизма и призраков. Призрак древней Римской империи, кажется, всегда вызывал могучую тень Арминия и подобие пленных орлов Вара. Патриотизм молодых немцев постояннее, чем у германцев прежних дней. Они не думают о вторжении в веселые земли Италии; они принимают ситуацию такой, какая она есть, но они умерли бы тысячу раз ради защиты своих очагов и домов. Они любят свои старые замки, древние легенды берегов Рейна, читают с почтением темные трактаты своих философов, находят в туманах своего неба и дыме своих трубок тысячи невыразимых вещей, благодаря которым они посвящены в чудеса иного мира. Давно, когда еще и не возникал вопрос о медиумах в Америке и Франции, Пруссия имела своих иллюминатов и ясновидящих, которые поддерживали постоянную связь с усопшими. В Берлине весьма знатное лицо построило дом для вызывания призраков. Король Фридрих Вильгельм чрезвычайно интересовался такими тайнами и часто уединялся в этом доме с адептом Штейнертом. Его опыты были столь изнурительны, что он дошел до истощения и был вынужден восстанавливать силы эликсиром, изготовленного по рецепту Калиостро. Имеется секретная переписка по этому вопросу, которая цитируется маркизом де Люше в труде, направленном против иллюминатов.
Там есть описание темной комнаты, в которой совершались вызывания. Это было квадратное помещение, разделенное занавесом. Перед занавесом находился алтарь, а позади — пьедестал, на котором появлялся дух. В своем германском труде против магии Эккартсгаузен описывает фантастический аппарат, который с помощью системы механических эффектов помогал воображению создавать желаемые призраки. Действие его было подобно действию опиума или гашиша. Те, кто ознакомились с объяснениями автора, полагают, что там использовался эффект волшебного фонаря. Однако образы лиц, известных на земле и теперь вызываемых мыслью, не появляются, как отражения окрашенного стекла; картины, нарисованные волшебным фонарем, не говорят, не отвечают на вопросы. Король Пруссии, которому принадлежал дом, был хорошо знаком с аппаратом и, следовательно, не был жертвой мошенничества, как утверждает автор секретного сообщения. Естественные средства прокладывает путь чудесам, но не совершают их, и то, что там происходило способно удивить и взволновать самых крайних скептиков. Шрефер не использовал волшебный фонарь и занавес; те, кто приходили к нему, выпивали приготовленный им пунш. Формы, которые после этого появлялись при медитации, были, так сказать, частично материализованными, что производило впечатление на людей, которые пытались к ним прикоснуться. Результат был аналогичен эффекту электрического шока. Шрефер действовал добросовестно: он верил в реальность вызываемых им духов и покончил с собой, когда начал сомневаться в этом.
Лаватер, который тоже умер насильственной смертью, был искренно предан спиритизму. В его подчинении было два духа; он принадлежал к тому кругу людей, которые культивировали каталепсию с помощью гармоники. Формировалась магическая цепь: некий слабоумный служил интерпретатором духа и писал под его контролем. Дух сообщал, что он еврейский каббалист, который умер до рождения Иисуса Христа. В его откровениях были сведения о страданиях по ту сторону жизни. Он сообщал, например, что душа короля Франциска была принуждена считать все раковины улиток, которые существуют или могут существовать во всей вселенной. Он сообщил также, что истинные имена трех Волхвов были не Каспар, Мельхиор и Бальтазар, как сообщает предание, а Врасафармион, Мельхиседек и Балеатрасарон. Дух также сообщил, что он наложил на самого себя епитимью, за то, что испугал своего отца магическим мечом, и что он расположен подарить друзьям свой портрет.
По его требованию за занавесом были помещены бумага, краски и кисти; затем на занавесе можно было видеть очертания маленькой руки; было слышно легкое трение по бумаге. Когда это закончилось, все двинулись за занавес и нашли там грубо исполненный портрет старого раввина, одетого в черное, с белым воротником на плечах и с черной ермолкой на голове. Для персонажа времен, предшествовавших рождению Христа, костюм оказался весьма эксцентричным.
Живопись была пачкотней, напоминающей работу ребенка, который забавляется, рисуя с закрытыми глазами. Письменные инструкции медиума, инспирированные Габлидоном, по своей темноте соперничают с писаниями немецких метафизиков.
"Атрибут величия не должен присваиваться необдуманно", — говорит этот авторитет. — "Величие производно от Магов, имея в виду, что Маги были понтификами и королями. Когда мы совершаем смертный грех, мы оскорбляем величие Бога; мы раним Его как Отца, ввергая смерть в источники жизни. Источник Отца — это свет и жизнь; источник Сына — кровь и вода, тогда как великолепие Святого Духа — это огонь и золото. Мы грешим против Отца ложью, против Сына — ненавистью, и против Святого Духа — распущенностью, которая является работой смерти и разрушения".
Добряк Лаватер воспринял эти сообщения как непререкаемые истины и когда он попросил дальнейших откровений, Габлидон сообщил следующее:
"Великий открыватель тайн грядет, он родится в следующем веке. На земле станет известна религия патриархов; она объяснит человечеству триаду Агиона, Гелиона, Тетраграмматона, и Спаситель, чье тело опоясано треугольником, будет виден на четвертой ступени алтаря. Вершина треугольника будет красной и на нем будет девиз тайны: Venite ad patres osphar".
Один из присутствовавших потребовал объяснить значение последнего слова и медиум написал без всяких объяснений следующее: "Alphos, Maphon, Eliphismatis". Некоторые толкователи заключают, что Маг, явление которого было возвещено, будет носить имя Мафон и он будет сыном Элифизмы, но такое прочтение, пожалуй, несколько умозрительно.
Нет ничего более опасного, чем мистицизм, потому что мания, которую он вызывает, ставит в тупик все комбинации человеческой мудрости. Тот, кто нарушает равновесие мира, просто дурак; и безрассудное дело маньяка это то, чего не могут предвидеть самые великие люди. Архитектор храма Дианы в Эфесе заслужил себе вечную славу. Но свои расчеты он вел без учета Герострата; Жирондисты не предвидели Марата. Что нужно, чтобы изменить равновесие мира, спрашивал Паскаль по поводу Кромвеля. Ответ таков — пятнышко пыли, случайно попавшие во внутренности человека.
Так великие события приходят по причинам, которые сами по себе ничтожны. Когда какой-либо храм цивилизации рушится, это всегда дело рук слепца, подобного Самсону, потрясшего колонны святилища. Самый жалкий проповедник, принадлежащий к подонкам общества, страдает от бессонницы и считает себя избранным избавить мир от антихриста. Он закалывает Генриха IV и открывает ужаснувшейся Франции имя Равальяка. Немецкие чудотворцы считали Наполеона Аполлоном, упомянутом в Апокалипсисе, и один неофит, по имени Штабе, выступил, чтобы убить военного Атласа, который в данный момент нес на своих плечах мир, выхваченный из хаоса анархии. Но магнетическое влияние, которое император называл своей звездой, было сильнее, чем фанатический импульс немецких оккультных кругов. Штабе не смог или не осмелился ударить; Наполеон сам допрашивал его, удивился его решительности и смелости. Будучи императором, и понимая свое величие, он не мог бы унизить нового Сцеволу прощением. Он показал свое уважение, приняв его всерьез и позволив ему застрелиться.
Карл Занд, который убил Коцебу, тоже был несчастным покинутым ребенком мистицизма, введенным в заблуждение тайными обществами, которые вооружали месть кинжалами. Коцебу был достоин палки, оружие Занда сделало его мучеником. И действительно, есть величие в том, чтобы погибнуть врагом и жертвой тех, кто дает волю мести с помощью засад и убийств. Тайные общества Германии практиковали обряды, которые были более или менее похожи на обряды Магии. Например, в братстве Мопсов мистерии шабаша и секретные обряды тамплиеров были восстановлены в смягченной и почти юмористической форме. На них допускались лица обоих полов, как и на шабаш; встречи сопровождались лаем и гримасами и, как у тамплиеров, неофита приглашали целовать задницу дьявола, Великого Магистра Мопсов, его фигура была сделана из покрытого серебром картона и изображала собаку, которую в Германии называют мопсом. В инициациях шабаша так поступают по отношению к козлу. Мопсы клялись только словом чести, самой священной клятвой всех уважающих себя людей. Их собрания служили поводом для танцев и празднований, как и шабаши; однако их женщины были одеты, не вешали живых кошек на своих кушаках и не ели младенцев, это были цивилизованные шабаши.
Магия имела в Германии свой эпос, и шабаш имел своего великого поэта. Эпосом была колоссальная драма «Фауст», эта Библия человеческого гения. Гете был посвящен во все мистерии магической философии, в молодости он церемониально показывал свою причастность к ней. Результат его смелых экспериментов должен был возбудить у него глубокое отвращение к жизни и тягу к смерти. В действительности же, он исполнил самоубийство не буквально, а в книге. Он написал «Вертера», фатальный роман, который проповедовал смерть и у которого так много почитателей. Потом, преодолев уныние и отвращение и войдя в мирное царство покоя и истины, он написал «Фауста». Это величественный комментарий к одному из самых прекрасных эпизодов Евангелия — притче о блудном сыне. Это посвящение в грех мятежной наукой, в страдание грехом, в искупление и гармоническое знание страданием. Человеческий гений, представленный Фаустом, использует дух дьявола как слугу, который хочет стать хозяином. Он быстро исчерпывает все удовольствия, которые дает незаконная любовь, он проходит через оргии безрассудства, потом, влекомый очарованием наивысшей красоты, он поднимается из бездны разочарования к высотам отвлечения и нерушимой красоты. Там Мефистофелю уже нелегко: неумолимый смех сменяется унынием; Вольтер уступает место Шатобриану. Соответственно тому, как появляется свет, ангел тьмы корчится и мечется, он связан небесными ангелами, он восхищается ими против своей воли; он любит, плачет, он терпит поражение.
В первой части драмы мы видим Фауста насильно разлученным с Маргаритой. Небесные голоса возвещают, что она спасена, когда ее ведут на казнь. Но может ли пропасть тот Фауст, которого всегда любила Маргарита? Не обручено ли уже его сердце с небесами? Великое дело искупления благодаря сплоченности движется к своему завершению. Что утешило бы жертву в страданиях, если бы она не преобразила своего мучителя? Не является ли прощение возмездием небес? Любовь, которая сначала достигла своего апогея, влечет за собой науку сострадания; в этом удивительном синтезе поднимается христианство. Новая Ева смывает пятна крови Авеля со лба Каина, и она радостно плачет над своими двумя детьми, которые крепко обнимают ее. Чтобы дать место протяжению неба, ад, который становится бесполезным, исчезает. Проблема зла находит свое определенное решение и добро — единственно необходимое и единственно торжествующее — воцаряется повсюду навеки.
Таковы прославленные грезы величайшего поэта, но философ, к сожалению, забыл законы равновесия. Он хотел бы видеть свет без тени, покой без движения. Но такого быть не может. Свету всегда будет соответствовать тень, покой будет всегда уравновешиваться движением. Пока будет существовать свободное благословение, будет возможным и богохульство, пока есть небо, будет также и ад. Это неизменный закон природы и вечная воля той справедливости, иное имя которой — Бог.


глава 1 глава 2 глава 3 глава 4 глава 5 глава 6 глава 7





Free counter and web stats